Будущее университетской науки
14.01.12

Университеты и НИИ исторически были в России разделены: одни отвечали за образование, другие – за науку. Несколько лет назад правительство РФ взяло курс на создание отечественной вузовской науки мирового уровня. Чего уже удалось достичь на этом пути? Какова роль РАН в развитии исследовательских университетов? Почему российские вузы по-прежнему занимают низкие строчки в мировых рейтингах?

Обозреватель STRF.ru Иван Стерлигов обратился за ответами к главе Минобрнауки России Андрею Фурсенко.

Андрей Фурсенко: «Университеты сами на себя навешивают обременения, с которыми потом не могут справиться»

Андрей Александрович, как Вы можете сформулировать цели адресной поддержки университетской науки в России?

– С образованием сегодня есть глобальная проблема: оно в каком-то смысле перестало быть двигателем прогресса, перешло к догоняющему развитию, причём не всегда успевает за другими сферами жизни. Это происходит во всём мире: и в России, и в других странах.

Параллельно идёт другой процесс – меняется конфигурация научных исследований. Сегодня наука и образование должны быть максимально интегрированы. Если одновременно с проведением исследований не готовить людей, которые будут носителями нового знания, то это знание рискует раствориться в общем потоке. Информации так много, что без людей, эффективно развивающих научные открытия, она может просто затеряться. И в итоге они будут иметь в большей степени отношение к истории науки, чем к социально-экономическому развитию государства и общества. Хотя, с точки зрения стратегического развития цивилизации, исследования «в башне из слоновой кости» тоже важны.

Это общее рассуждение имеет непосредственное отношение к тому, что надо требовать сегодня от наших научно-образовательных комплексов. Серьёзный университет должен быть одновременно институтом научного развития, а серьёзный НИИ не может не быть образовательным институтом. Поэтому если говорить о высшей школе, то надо говорить о балансе в развитии науки и образования. При этом баланс должен проявляться не столько на уровне организации, сколько на уровне отдельных сотрудников: исследованиями и преподаванием должны заниматься одни и те же люди. Кстати, я об этом уже говорил и могу повторить: недооценённый образовательный ресурс Академии наук нам ещё аукнется.

К этому вопросу хотелось бы ещё вернуться.

– Обязательно.

Вот какова была перспектива, когда мы начали развивать вузовскую науку. При этом задача у нас была двоякой. Первая – создать или развить научно-образовательные комплексы мирового уровня. Вторая – сформировать более конкурентную институциональную среду в российской науке. Исторически у нас было чёткое разделение по «этажам» – отдельно наука в НИИ, отдельно образование. Я считаю, что мы этот барьер преодолели.

Чего удалось достичь за последние пять-семь лет развития университетской науки?

– Как всегда, как только преодолеваешь барьер, понимаешь, что это был не барьер, а маленькая ступенька. Итак, что ещё не получилось? Психология людей в вузах осталась той же самой. Какое-то изменение происходит, но обновление людей идёт гораздо медленнее, чем замена лозунгов. До сих пор в сознании многих образование и наука живут параллельно, не смешиваясь. Даже когда обсуждается вопрос зарплат, рассматривают деньги за образование отдельно, а за науку отдельно. В сознании профессора никакого разделения в этом быть не должно.

Вторая проблема – старые формы работы государственного бюджетного учреждения не способствуют свободе в управлении и развитии вуза.

И третье: на самом деле, в стране просто не так много квалифицированных людей. Их откровенно мало.

Сколько, по Вашим оценкам, сейчас в России университетов мирового уровня?

– Ни один университет не является абсолютно однородным – ни у нас, ни в остальном мире. Думаю, что в России университетов, внутри которых есть отдельные кластеры с абсолютно востребованными и конкурентоспособными сотрудниками, около ста. Это означает, что такой университет может принять к себе высококлассного учёного и этот учёный окажется в таком профессиональном окружении, которое способно с ним работать. И точно так же в этом вузе есть несколько человек – может быть, несколько десятков человек, – которые будут востребованы в университетах из первой сотни мировых рейтингов.

Тогда спрошу иначе: сколько у нас университетов, в которых большинство профессоров удовлетворяют таким требованиям?

– Университетов, где есть критическая масса профессионалов мирового уровня, у нас два-три десятка – не больше.

Вы упомянули международные рейтинги университетов. Используете их в своей работе?

– Рейтинги мы точно должны принимать во внимание. Они формируются не самыми глупыми людьми на основании прозрачных показателей. Я не верю в теории заговора, поэтому, если мы в рейтинги не попадаем, это означает, что мы не удовлетворяем выставленным в них критериям. Мы как минимум должны проанализировать, насколько эти критерии для нас важны. Абсолютизировать их не стоит: например, многое в рейтингах завязано на размер вуза. А у нас есть компактный Физтех, который, как я считаю, является очень неплохим университетом. При этом если он начнёт разрастаться, он будет становиться хуже, а не лучше.

С другой стороны, мы должны стремиться попадать в рейтинги, потому что это маркетинговая политика. И поэтому мы должны работать над тем, чтобы те параметры, которые в рейтингах важны и которых мы де-факто достигаем, были публичными и известными.

По существу в известных мировых рейтингах представлены от России лишь МГУ и СПбГУ, которые год за годом теряют свои позиции. О чём это говорит?

– Отчасти – о разгильдяйстве. Я знаю, что многие наши ведущие вузы до недавнего времени не уделяли (а сейчас начали уделять) внимание тому, чтобы правильно представить свои достижения. МГУ постепенно возвращает свои позиции, потому что начал очень серьёзно относиться ко всем представленным индикаторам. Недавно один из профессоров мне жаловался на такой подход, говорил: «Да они с ума сошли с этими показателями!» Я был бы рад, если бы таким образом сошли с ума и все остальные. Потому что это престиж страны.

Частично наши вузы теряют позиции и из-за того, что у нас нет нормальной статистики, в том числе по трудоустройству выпускников.

Однако Шанхайский рейтинг этого не учитывает…

– Да, там учитываются прежде всего публикации. А у нас не считается для сотрудника РАН важным указывать в публикациях свою работу в университете. Хотя, например, в Китае за этим следят очень жёстко.

Однако статистика и индикаторы – это лишь одна сторона проблемы. Гораздо важнее, что наши вузы не уделяют достаточно внимания приоритетам развития. Многие ректоры не понимают, что вузы не должны заниматься не своим делом, что этим они не улучшают своё положение, а ухудшают. Я имею в виду создание огромного количества непонятных филиалов, открытие подготовки по непрофильным специальностям. Университеты сами на себя навешивают обременения, с которыми потом не могут справиться.

Наконец, наши вузы смотрятся слабее в мировых рейтингах, так как исторически главные научные силы были и есть в Академии наук, а интеграционный потенциал РАН востребован недостаточно.

Ставится ли сейчас задача переманить лучшие кадры из Академии наук в вузы? В пользу ответа «да» говорит запрет для РАН участвовать в ряде важнейших грантовых конкурсов последних лет, деньги по которым идут в вузы.

– У нас не было цели отодвинуть от ресурсов Академию наук. Более того, когда формулировалась задача создания Программы развития фундаментальных исследований, я первым предложил сделать её единой для всех государственных организаций. Но в таком случае на порядок выросла бы прозрачность Программы, да и требования к обоснованности при запросе ресурсов повысились бы. Не всем этого хотелось.

Думаю, в конце концов мы к такой единой программе придём. Перекосы надо устранять, создавая честные конкурентные условия.